Арбуз Хаменеи

Меморандум о взаимопонимании, подписанный на прошлой неделе между США и Ираном, остановил войну, но не принес мира исламской республике. Напротив, соглашение еще сильнее, чем падающие на Тегеран бомбы, обнажило раскол внутри иранского истеблишмента, который может оказаться опаснее любого внешнего врага. Беспрецедентно усилившийся Корпус стражей исламской революции теперь диктует условия тем, кто видит в сделке с американцами в первую очередь возможности для спасения экономики страны. Насколько устойчивым окажется хрупкий баланс между военной элитой, политическими прагматиками и населением, требующим перемен, — во многом зависит от того, сможет ли новый верховный лидер удержать контроль над ситуацией и оправдать ожидания общества, уставшего от инфляции и неопределенности.

Рожденная войной

28 февраля 2026 года стало для Ирана точкой невозврата. В первые часы совместной американо-израильской воздушной операции Epic Fury («Эпическая ярость») — авиаудары поразили комплекс правительственных зданий в Тегеране, лишив иллюзий тех современных диктаторов, которые в случае чего рассчитывают отсидеться в бункере.

Вместе с верховным лидером Ирана Али Хаменеи почти одновременно были уничтожены десятки высокопоставленных чиновников и ключевых фигур военно-политического руководства страны: от командующего КСИР Мохаммада Пакпура и министра обороны Азиза Насирзаде до министра разведки Эсмаила Хатиба и командующего военизированным формированием «Басидж» Голамрезы Сулеймани.

И американские, и израильские официальные лица не скрывали, что прицельно уничтожали иранскую верхушку, рассчитывая, что это сломит режим. Однако, как пишет в Foreign Affairs Дэнни Цитринович, старший научный сотрудник Института исследований национальной безопасности:

«Вместо того чтобы ускорить перемены, американо-израильская война отбросила их назад. Смерть Хаменеи нарушила эволюцию Ирана и предоставила режиму возможность консолидироваться. Парадоксально, но внешнее давление, призванное свергнуть иранский режим, помогло его сохранить».

После понесенных потерь вся построенная аятоллами система оказалась перед экзистенциальным выбором. Конституция предписывает в случае смерти верховного лидера созыв Совета экспертов — органа из 88 человек, который должен избрать преемника. Однако война диктовала свои условия: большая часть политической элиты была уничтожена в первые дни войны, а оставшиеся члены Совета действовали под давлением военных, контролировавших Тегеран. У режима оставалось три варианта: назначить преемником сына погибшего аятоллы Моджтабу Хаменеи, что превратило бы Исламскую Республику в наследственную монархию — принцип, который революция 1979 года отрицала; выбрать кого-то из оставшихся гражданских фигур, например — секретаря Совбеза Али Лариджани (пока он сам не стал жертвой авиаудара), что ослабило бы КСИР; или создать временный совет, который отложил бы решение до окончания войны.

В итоге Совет экспертов — в усеченном составе и под контролем КСИР — сделал выбор, который многие аналитики предсказывали еще задолго до «Эпической ярости». Директор берлинского Центра ближневосточных и глобальных исследований Али Фатолла-Неджад еще в 2024 году, комментируя гибель президента Ибрахима Раиси, которого прочили в наследники аятолле, отмечал, что Али Хаменеи давно стремился назначить своего сына Моджтабу преемником.

Описывая Хаменеи-младшего как «центрального теневого актора», Фатолла-Неджад подчеркивал, что внутри иранского руководства есть определенные опасения по поводу династического правления, учитывая, как яростно исламские революционеры отвергали монархию. Однако с уходом Раиси, по словам эксперта, «карты относительно преемничества Хаменеи были перетасованы, и внимание вновь переключилось на Моджтабу».

Начиная войну с Ираном, Дональд Трамп заявил, что рассчитывает «разрушить ракетную промышленность, уничтожить флот аятоллы и положить конец ядерным угрозам». С оговорками, но некоторых тактических целей американцы с израильтянами достигли. Однако политический результат развязанной Белым домом военной кампании оказался неожиданным. Профессора Школы перспективных международных исследований Университета Джонса Хопкинса Наргес Баджогли и Вали Наср в статье для Foreign Affairs пишут в этой связи:

«Режим, возможно, выглядит ослабленным после этих атак, однако на деле он стал значительно более устойчивым. Исламская Республика не только сохранила свои позиции, но и проявляет еще большую агрессивность. Такая трансформация напоминает обстоятельства, при которых возникла Исламская Республика: внешняя конфронтация сплотила сторонников власти, командование Корпуса стражей исламской революции и бойцов «Басидж» — структуры, призванной прежде всего подавлять внутреннее недовольство и протестные настроения».

Получается, «Эпическая ярость», лишь пошатнув устои режима, привела к власти лидера, чья легитимность держится в первую очередь на лояльности военных, а не на опыте государственного управления или религиозном авторитете.

Аятолла-3

Моджтаба Хаменеи, 56-летний сын убитого аятоллы, стал третьим верховным лидером Исламской Республики. Формально он обладает абсолютной властью: конституция наделяет его статусом главнокомандующего и правом окончательного утверждения любого важного государственного решения. Однако с момента своего назначения в марте новый лидер не появлялся на публике и не произнес ни одной публичной речи. Как отмечали СМИ со ссылкой на иранские источники, Хаменеи был тяжело ранен в ходе авиаударов 28 февраля — предположительно, сильно пострадало лицо, из-за чего ему трудно говорить.

По словам профессора Мехмета Озальпа, главы Центра исламских исследований Университета Чарльза Стерта:

«Он [Моджтаба Хаменеи] всегда оставался непубличной фигурой, действуя преимущественно за кулисами. Во многом его влияние основывалось на близости к отцу и контроле доступа к нему, что обеспечивало ему огромный вес, особенно среди руководства Корпуса стражей исламской революции. Помимо этого, он имел значительное влияние на СМИ и другие ключевые центры силы, включая высшее духовенство страны».

Али Хаменеи и Моджтаба Хаменеи. Фото с сайта rg.ru

В 2019 году Министерство финансов США включило Моджтабу Хаменеи в санкционный список, заявив, что, несмотря на отсутствие у него каких-либо выборных или назначаемых государственных должностей, сын верховного лидера Ирана фактически представлял Али Хаменеи в официальном качестве. По утверждению американских властей, Моджтаба координировал взаимодействие между КСИР и формированиями «Басидж», а также выступал посредником при реализации решений и указаний верховного аятоллы. Со своей стороны исследователи-политологи Касра Араби и Саид Голкар в докладе Unmasking the Bayt назвали Моджтабу «мини-верховным лидером» внутри отцовского офиса, отмечая его особый интерес к вопросам безопасности и военной сфере.

Однако, как уже говорилось выше, наследование поста сыном в системе, отвергающей монархию, изначально поставило под сомнение право Моджтабы на верховную власть. У него нет ни богословского веса, ни статуса революционера «первого поколения», который был у его отца, проведшего несколько лет в шахских тюрьмах и арестованного как минимум шесть раз.

До последнего времени Моджтаба Хаменеи носил звание «ходжат-аль-ислам» («доказательство ислама») и независимые шиитские богословы не признают его полноценным аятоллой, поскольку этот титул в традиции должен зарабатываться десятилетиями глубоких научных трудов, а не государственным указом. С их точки зрения, новый лидер не является признанным муджтахидом — высшим богословом-правоведом, который имеет право самостоятельно выносить фетвы по шариату.

Так что главная интрига сегодня — сможет ли Хаменеи-младший удержаться на вершине. Большинство иностранных наблюдателей солидарны в том, что военный потенциал КСИР достиг беспрецедентного уровня за всю послереволюционную историю Ирана, а сами генералы считают себя спасителями отечества, и это обстоятельство ставит нового лидера в прямую зависимость от людей в погонах.

Как пишет The Jerusalem Post со ссылкой на арабское издание Al-Ain:

«Стиль управления Хаменеи и реальные масштабы его власти еще предстоит проверить на практике. Один из чиновников сравнил ситуацию с “неразрезанным арбузом“, о качестве которого невозможно судить, пока его не вскроешь. Для того чтобы Моджтаба мог эффективно управлять страной, ему необходимо демонтировать сети влияния, созданные его отцом, оттеснить генералов, переиграть соперников и расставить на ключевых постах своих сторонников. По имеющейся информации, он уже начал это делать».

Фактически первое публичное заявление Моджтабы было посвящено подписанию меморандума с США. Хаменеи признал, что «в принципе придерживался иного мнения» относительно договоренностей с Трампом, но уступил после того, как президент Ирана Масуд Пезешкиан и Высший совет национальной безопасности взяли на себя обязательства защищать права Ирана и фронта сопротивления, а также заявили, что не примут «чрезмерных требований» со стороны Белого дома. По словам иранского лидера, «именно президент США, находясь в отчаянном положении», продавил сделку, и будущие переговоры вовсе не означают, что Тегеран «примет точку зрения противника».

Очень похоже, что это заявление — не столько демонстрация силы перед США и Израилем, сколько попытка утвердить свой авторитет в системе, которая после смерти Хаменеи-старшего не имеет единого центра принятия решений.

Во всяком случае, пока новому иранскому руководству удается удерживать ситуацию под контролем и избегать очевидных признаков кризиса, несмотря на растущее давление изнутри страны. Однако все чаще возникает вопрос: действительно ли режим сохраняет функциональность и внутреннее единство или лишь демонстрирует их видимость?

Расколотая победа

Меморандум о взаимопонимании с США разделил иранский истеблишмент по самой болезненной теме — что именно считать победой? Для одних соглашение стало доказательством силы Исламской Республики, для других — капитуляцией. Этот раскол проходит и между парламентскими фракциями, и внутри самого иранского общества в целом.

Консерваторы из Фронта устойчивости исламской революции («Пайдари»), считающие себя хранителями «духовных скреп» режима, восприняли сделку как унижение. Члены парламента открыто заявили о «катастрофической капитуляции». В частности, депутат Махмуд Набавиан пророчил:

«Эта сделка превратит Исламскую Республику в колонию США и откроет Ормузский пролив даже для Израиля».

Протесты против мирного соглашения в Тегеране переросли в лозунги с требованием казни переговорщиков — спикера парламента Мохаммада Багера Галибафа и главы МИД Аббаса Арагчи. Консерваторы убеждены, что война доказала способность Ирана удушить мировую экономику через Ормузский пролив, и отказ от этого рычага в обмен на частичную разморозку активов — не победа, а предательство.

Глава МИД Ирана Аббас Арагчи (второй слева) и спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф (второй справа) по прибытии в Исламабад. Фото с сайта nytimes.com

Их оппоненты — прагматики во главе с Галибафом и Арагчи — смотрят на мир (во всех смыслах этого слова) иначе. По их логике, военная мощь сама по себе не принесет Ирану в перспективе никакой пользы, если ее не подкрепить успехами в экономике. Галибаф, сам некогда командовавший ВВС КСИР, в одном из выступлений на государственном телевидении признал, что США и Израиль в военном плане сильнее Ирана, и «уничтожить» их невозможно, но выгодная сделка вполне реальна. Со своей стороны президент Масуд Пезешкиан, чье влияние в последние месяцы, правда, заметно ослабло, убежден, что Ирану необходимо срочно выйти из нынешнего подвешенного состояния:

«Мы должны отказаться от политики «ни войны, ни мира». Война, безусловно, не в интересах страны, но если они нападут на нашу землю, мы не сдадимся и не отступим».

В свою очередь иранские реформаторы, сегодня почти полностью отстраненные от власти, также видят в сделке единственный способ предотвратить коллапс экономики. В частности, бывший президент Мохаммад Хатами призвал сторонников и критиков системы объединиться в поддержке переговорщиков «ради жизни без страха и войны».

Между этими противоборствующими лагерями оказался КСИР. Генералы не комментировали конкретные пункты соглашения, но дали понять: они не позволят отказаться от региональных союзников Тегерана в лице йеменских хуситов, «Хезболлы» в Ливане и прочих составляющих так называемой «оси сопротивления».

Сможет ли верховный лидер Моджтаба Хаменеи удержать контроль над борьбой всех этих фракций, пока неясно, тем более что его настоящая роль во всем происходящем остается загадкой. По мнению политического аналитика Арша Азизи, настоящая власть сейчас сосредоточена в коллективном руководстве вокруг Галибафа, руководства КСИР и Высшего совета национальной безопасности, которое рассматривает сделку как условие выживания системы:

«Они, безусловно, авторитарны и действуют как бандиты. Но при этом они заботятся о сохранении собственных экономических интересов, а это означает — насколько возможно — поддержание социального мира и готовность к сделке с США».

При этом, как подчеркивает эксперт, даже самые яростные противники соглашения, включая бывшего кандидата в президенты Саида Джалили, оказались неспособны его заблокировать, что говорит об их относительной слабости.

Тем не менее самый серьезный конфликт может разгореться уже после достижения мира.

Если санкции против Ирана действительно будут сняты, перед режимом встанет выбор: направить высвободившиеся ресурсы на восстановление экономики или на военные нужды. Вероятно, часть силовиков будет настаивать на немедленном перевооружении КСИР и дальнейшем развитии ядерной программы. Пока оппоненты едины в одном — Исламская Республика должна выжить. Но как именно — за счет восстановления экономики или за счет очередного укрепления военной мощи — им еще предстоит договориться.

Ахиллесова пята режима

Если военная машина Исламской республики оказалась способной выдержать американо-израильский натиск, то экономика страны, по оценке экспертов, к настоящему времени находится в состоянии, близком к коллапсу. По данным Центрального банка Ирана, в мае 2026 года годовая инфляция достигла 77,2% — самого высокого уровня со времен Второй мировой войны. Рост цен на товары первой необходимости, включая продукты питания и лекарства, превысил 113%. Такие цифры означают не просто статистическое ухудшение — они свидетельствуют, что для миллионов иранцев базовые продукты питания стали роскошью. Помимо этого, как еще в апреле признал заместитель министра труда Голамхосейн Мохаммади, война привела к потере одного миллиона рабочих мест и косвенной безработице еще двух миллионов человек.

Положение усугубила правительственная блокада интернета, введенная в начале войны и продлившаяся 88 дней. По данным Торговой палаты Ирана, прямые потери от отключения сети составляли до 40 миллионов долларов в день, а косвенные — до 80 миллионов. Цифровая экономика, которая в последние годы была для Ирана островком надежды, оказалась парализована. Ведущие технологические компании, включая крупнейших онлайн-ретейлеров, сократили сотни сотрудников, а некоторые и вовсе закрылись.

Инфраструктурные разрушения, нанесенные авиаударами США и Израиля, добавили свой вклад в экономический хаос. Бомбардировки поразили ключевые промышленные объекты, включая крупнейший во всем регионе металлургический комбинат «Мобараке» и нефтехимические заводы.

Моджтаба Хаменеи тем временем объявил о новом экономическом курсе, названном им «экономикой сопротивления». Контуры этой программы остаются весьма туманными, как и само состояние иранской казны. Официальные лица оценивают ущерб от войны в 270 миллиардов долларов — цифра, которую независимо проверить практически невозможно.

Конечно, в этой ситуации меморандум о взаимопонимании с США сулит Тегерану частичное облегчение. Общая сумма иранских активов, которые могут попасть под разморозку, оценивается в диапазоне от 124 миллиардов до 167 миллиардов долларов — эквивалент четверти довоенного ВВП страны. В соглашении со Штатами также упоминается создание фонда восстановления объемом не менее 300 миллиардов долларов, однако, по данным западных СМИ, американская сторона настаивает на том, что финансирование ляжет на плечи частного бизнеса и союзников Вашингтона в регионе, а сам Белый дом не потратит «ни цента».

Табло обменника в Тегеране, май 2026 года. Фото Reuters

Но даже если замороженные ресурсы Ирана будут разблокированы, экономические дивиденды дойдут до иранского общества далеко не сразу. В Тегеране это понимают. Президент Масуд Пезешкиан, чьи недавние выступления все чаще были обращены к экономическим проблемам, призывает население к энерго- и водосбережению и предупреждает, что без структурных реформ страна не сможет полностью восстановиться после войны:

«Ряд текущих мер, несмотря на их необходимость для стабилизации ситуации, носит преимущественно временный характер; устранение коренных экономических и социальных проблем требует структурных реформ и устойчивой долгосрочной стратегии развития».

Слова президента — редкое для иранской публичной риторики признание того, что даже разморозка активов и внешние инвестиции не решат глубинных проблем Исламской республики. Экономическая реальность Ирана сегодня обнажает фундаментальное противоречие: режим, сумевший мобилизовать ресурсы на войну, оказывается бессильным перед лицом инфляции и голода. И именно эта уязвимость, а не внешняя угроза, остается главным источником нестабильности.

Шанс упущен?

Когда в феврале начались авиаудары по Тегерану, зарубежные противники аятолл решили, что их час настал. Разрозненные движения — от монархистов до левых активистов — принялись примерять на себя роль лидеров. Однако к лету их оптимизм заметно иссяк. По словам специалиста по Ирану и Ближнему Востоку, профессора Оттавского университета Томаса Жюно:

«У различных оппозиционных группировок, вероятно, появился дополнительный стимул попытаться воспользоваться моментом и добиться перелома в ситуации, однако этого так и не произошло. Более того, внутренние распри среди оппозиции в изгнании лишь усилились, тогда как внутренняя оппозиция была серьезно ослаблена после десятилетий репрессий».

Самой заметной фигурой среди противников режима за пределами Ирана остается Реза Пехлеви, наследник свергнутого шаха. Он получил наибольшее медийное внимание во время январских протестов, когда демонстранты на улицах иранских городов постоянно скандировали имя его династии. Однако надежды на то, что Пехлеви станет реальным лидером, не оправдались. Во многом потому, что ему не удалось заручиться поддержкой Трампа — президент США ясно дал понять, что его главной целью была не смена режима, а ядерная программа Ирана. Вице-президент Джей Ди Вэнс на днях подтвердил:

«Президент Соединенных Штатов никогда не заявлял, что его целью является приведение Резы Пехлеви к власти в качестве нового лидера Ирана. Он говорил лишь о том, что если иранский народ захочет подняться на протест, то это прекрасно, но это их дело и вопрос их взаимоотношений с собственным правительством».

Это, конечно, заметно расходится с январскими заверениями Трампа иранским протестующим, что «помощь уже в пути». Впрочем, за полтора года его пребывания в Белом доме всем пора было привыкнуть: слова президента США вовсе не обязательно означают последующие действия. Скорее даже наоборот.

Сам Пехлеви, комментируя меморандум с США, назвал сделку ошибкой. По его мнению, любое соглашение с этим режимом в конечном итоге провалится, а сами переговоры после жестокого подавления протестов «аморальны и стратегически ошибочны».

Другая оппозиционная сила — Национальный совет сопротивления Ирана (NCRI) — тоже не смогла предложить внятной альтернативы. Ее лидер Мариям Раджави выступила с критикой в адрес как Исламской Республики, так и монархистов, приветствовав «любое соглашение, направленное на прекращение войны и страданий иранского народа». Так что усилия оппозиции за рубежом остаются разрозненными: монархисты и левые препираются, организуя свои собственные митинги, вместо того, чтобы выступить единым фронтом.

Внутри же Ирана ситуация для диссидентов и правозащитников только ухудшилась, поскольку режим использовал войну как предлог для усиления репрессий. По данным Amnesty International на конец мая,

с начала американо-израильских ударов власти казнили как минимум 36 человек, осужденных по политически мотивированным обвинениям. Еще как минимум 78 протестующих, диссидентов и людей, заподозренных в связях с запрещенными оппозиционными группами, приговорены к смерти и ожидают казни. Среди них — пятеро несовершеннолетних.

Простые иранцы, возлагавшие надежды на иностранное вмешательство после январских протестов, оказались разочарованы. Жительница Тегерана Сима, 34 года, жаловалась AFP:

«Как бы ни пытались преподнести это соглашение в красивой обертке, оно лишь даст режиму еще больше возможностей для нашего угнетения. Любой мир с Исламской Республикой для меня — это все равно что заключить мир со своим палачом».

В конечном счете война действительно изменила многое, кроме самого главного, что бы там ни декларировал Трамп, — она не привела к смене власти, не породила единой альтернативы действующему режиму и не дала ответа на вопрос, каким должен стать Иран после окончания нынешнего кризиса. Зато она перераспределила влияние внутри элиты, повысила роль силовиков и через ослабление экономики лишь способствовала росту социального недовольства. Поэтому настоящее испытание для Исламской Республики начнется именно сейчас — когда необходимость выживать под бомбами сменится необходимостью управлять страной в мирное время. Если, конечно, сама сделка доживет до полноценного мирного договора. В конце концов, речь ведь идет о Дональде Трампе.