«Государство превратило домашние побои в статью доходов»

Дина Тансари. Фото из ее личного архива

Правозащитное движение «НеМолчи» создает международное сообщество NeMolchi Network. О запуске новой структуры сообщили 9 июля 2026-го года — в день десятилетия движения. NeMolchi Network объединит правозащитные инициативы, действующие в Казахстане, Грузии и Черногории.

В основу сообщества лег десятилетний опыт работы по защите женщин и детей, пострадавших от насилия. За эти десять лет основатель движения Дина Тансари (Динара Смаилова) пережила множество испытаний: ее шельмовали, блокировали счета ее фонда, на нее заводили уголовные дела, ее арестовывали, казахстанские власти требовали ее экстрадиции из Европы. Несмотря ни на что, она продолжает свое дело.

Журналисты Fergana.agency взяли интервью у Дины Тансари, в котором она подробно рассказывает о работе фонда, борьбе с насилием, казахстанской власти и об обществе.

— Откуда взялся ваш никнейм — Дина Тансари?

— Тансари — от героя сказки Данияра Турсунова, которую мы ставили в нашем детском театре в середине двухтысячных. «Тансари» — это рассвет, утренняя заря, мы и театр так назвали. А в 2010-м, когда я регистрировалась в Фейсбуке, решила назваться Дина Тансари. Никнейм этот окончательно закрепился за мной, когда заработал наш фонд «НеМолчиkz». Но первым шагом к будущей правозащитной работе стало мое публичное заявление в 2009 году о том, что я сама пережила насилие, будучи юной девушкой. А я была продюсером детского театра и для всех это, конечно, стало настоящим шоком.

— Какова предыстория создания фонда?

— Когда я продюсировала детский театр, я работала на международном уровне, со странами СНГ, за рубеж детей возила на самые крутые конкурсы, начиная от Евровидения и Новой волны — везде мои дети выступали. Но так сложилась судьба: я все оставила и решила создать фонд. В 2016 году я написала пост, в котором обратилась к женщинам с призывом: не молчите! Я ясно понимала, что нельзя молчать о насилии. Я сама в двадцать лет стала жертвой изнасилования со стороны бывших одноклассников. И тогда своим родителям и всем близким, кто знал об этом, я сказала, чтобы мне никогда об этом не напоминали.

Когда это случилось, меня привели к дверям моего дома, позвонили и убежали. Моя мама открыла дверь и увидела, что я стою на пороге не помня себя, обнаженная, только сверху пальто накинуто. И вот в таком виде я упала на руки матери.

Приходила я в себя несколько дней — так сильно меня тогда накачали алкоголем и какой-то химией. Я могла просто умереть от передозировки и, конечно, была страшная психологическая травма. У меня было две попытки суицида, от одной меня еле откачали, я два дня была в коме.

Было очень тяжело: я решила, что я сама виновата, раз была в алкогольном опьянении. Но позже выяснилось, что я даже не пила. Я пила тархун, и меня уговорили выпить чуть-чуть шампанского. А в шампанское мне подмешали, вероятно, клофелин — от него почему-то пахло резиной. И почти сразу я отключилась. Со стороны это выглядело, как будто я напилась. У меня началась сильная рвота, я постоянно бегала в туалет. Но мне постоянно что-то подливали. Одноклассник, который все это организовал, говорил, что тебе надо выпить вот это и тебе станет легче. Я послушно пила, и мне снова становилось плохо. Мне было двадцать лет и я не думала, что люди на такое способны.

Но меня вытащили из ямы отчаяния злость и гнев, мое желание доказать, что я не виновата в случившемся.

Сейчас я знаю, что многие женщины, особенно подростки, пережившие изнасилование, начинают вести себя саморазрушительно. «Меня назвали грязной, и я буду грязной», — говорят они как бы назло обществу. И я тоже была на грани. Но потом стала приходить в себя, организовала успешный бизнес, почувствовала ответственность за других людей.

Спустя 25 лет я прошла терапию и осознала, что я на самом деле ни в чем не виновата. С меня моментально слетело это чувство стыда, и оно превратилось в гнев и протест. И протест этот стал движущей силой. И сейчас, когда мы сажаем на скамью подсудимых насильника, сломавшего жизнь юной девушке, я понимаю, что эта девушка — это я. Она не смогла бы одна отомстить насильнику, наказать его, но вместе мы это сделали.

Однако прошлое не отпускало меня. Я не жила нормальной жизнью, я отвергала мужчин. И это характерно для многих женщин, переживших насилие. У меня был брак, он быстро закончился. Я родила дочь, и у меня не было отношений с мужчиной практически 15 лет.

Но после терапии я поняла, что разрушаю себя. Мне надо общаться с мужчинами, надо восстанавливать природный баланс. Потому что ненормально жить в таком страхе и в таком гневе. И сейчас я очень счастлива в браке. Мой муж, Алмат Мухамеджанов, очень хороший человек, он меня полностью поддерживает во всем. И он не просто мой муж, он с первых дней стал моим соратником. Он стал председателем попечительского совета нашего фонда. Сейчас у нас открылось еще два фонда: один в Грузии, другой — в Черногории, и он в них директором. Более того, в какой-то момент мы были вынуждены отказаться от постоянных помощников, и с 2017 по 2023 год вся регулярная работа лежала на нас двоих. И Алмат нес на себе непомерную нагрузку, в частности, правовую. И до сих пор на его плечах лежит огромная работа, и его вклад в наше общее дело трудно переоценить.

Дина Тансари и Алмат Мухамеджанов. Фото из их личного архива

— Какие основные проблемы у фонда?

— Проблем хватает, одна из главных — противодействие полиции. Практически с первого же кейса стало ясно: разбирательства проходят с нарушениями, на потерпевших давят, нет гуманных допросов, нет гуманных психологических экспертиз, нет реабилитации. Это и само по себе ужасно, но когда ты пишешь об этом, ты выступаешь против системы. За время работы фонда мы обнародовали огромное количество кейсов. И буквально в каждом жертва вынуждена бороться с системой, а мы ей помогаем. Критика, тем более обоснованная, подкрепленная документами, никому не нравится, и поэтому на нас идет давление со стороны властей.

Вот вам пример. В Восточно-Казахстанской области изнасиловали девочку. Каким-то образом данные семилетнего ребенка, ее мамы и насильника утекают в сеть, а дальше в СМИ. И это настоящая трагедия для семьи ребенка. Да к тому же вроде как педофил из-за этого совершил суицид. Точной причины суицида мы не знаем, но показательно, что это не единственный случай утечки внутренних документов и данных из полиции. Мы в таких случаях требуем разбирательства, в результате чего снимают со своих должностей полицейских вплоть до начальника департамента. Были у нас кейсы, когда мы привлекали полицию за бездействие по службе. Например, страшная ситуация в Атырау. когда полицейские не поверили, что девушку украли, увезли и изнасиловали. Они все это посчитали за секс по обоюдному согласию: якобы она сама приехала в гости к этому парню.

Вот еще показательная история. Девочку обвиняют в том, что якобы она сама согласилась вступить в добровольную связь с четырьмя взрослыми мужчинами. У нас было 50 доказательств того, что это изнасилование. 50 доказательств того, что, как могла, она сопротивлялась и выразила свое «нет». Но все равно судья и прокурор настаивали на том, что это секс по обоюдному согласию. Хотя, знаете, мы посмотрели статистику и не нашли ни одного подобного кейса, не то что с девочкой — даже с женщиной.

Тут есть один важный момент. Надо понимать, что в полиции, как правило, слушают только мужчину. Например, женщина говорит: он незнакомец, он меня преследует, он меня домогается. Он против моей воли затолкал меня в машину и увез. Держал взаперти несколько дней и насиловал. Нет, ей не верят. Потому что мужчина сказал, что они сожители. В результате его продержали сутки и выпустили. После этого он взял молоток, пошел в дом к этой женщине, залез в окно и разбил ей голову молотком.

Тогда мы добились того, что четверо полицейских были осуждены по этому делу. Но такое в нашей практике случается очень часто. И вот это, я считаю, одна из причин, почему нас так не любит система.

Потому что имидж у страны один, а реальность другая. Не работают здесь законы. К тому же среди них есть и весьма сомнительные. Вот сейчас закрепляют норму, согласно которой до 2030 года не будут брать под арест за уголовные проступки. А ведь под них попадают все статьи по бытовому насилию. Как тогда, скажите, бороться с домашним насилием?

Более того, государство буквально монетизировало домашние побои, превратило их в статью доходов.

У нас в прошлом году по делам о побоях были привлечены к аресту только 10% виновных. Всем остальным просто назначали штраф либо общественные работы. Но что тут происходит? Штрафы достаточно высокие, от 80 до 200 МРП (с 1 января 2026 года один МРП составляет 4325 тенге или $9.25. — Прим «Ферганы»). Это ощутимая сумма для семейного бюджета.

Государство просто штрафует домашнего насильника и обогащается за счет побоев.

Возьмем обычную женщину, которая регулярно сталкивается с домашним насилием. Она вызывает полицию, полиция насильника забирает, через три часа отпускает, потом берет штраф. А штраф — это даже не его личные деньги, а деньги семьи. Так выгодно ли ей вызывать полицию? Нет, конечно. Насильник вернется как ни в чем ни бывало, а семье еще штрафы за него платить. И насилие продолжается. И в какой-то момент ситуация дойдет до того, что случится убийство. Либо, доведенная до исступления побоями, убьет женщина, либо убьют ее. Именно безнаказанность насильника и приводит к таким преступлениям.

Таким образом, система создает такие условия для женщин, чтобы они не шли заявлять в полицию. Законы, которые приняты в этой области, почти все декларативны. Мы не можем доказать ни изнасилования, ни насилия над детьми. У нас только 40% случаев доходит до приговоров суда. Мы не можем доказать ни бытовое насилие, ни сталкинг. Никому просто дела нет до этих преступлений.

Дина Тансари представляет свою автобиографическую книгу "Подвал". Фото из ее личного архива

Хотите знать, что еще делает наша полиция? Например, она маскирует убийства женщин. Чтобы скрыть их рост, их переводят в статистику причинения тяжкого вреда здоровью. Побои они приравнивают к тяжкому вреду здоровью. Именно в этой статье у нас прячется статистика, в том числе и по погибшим. То есть нам, например, дают данные: больше 1600 кейсов, касающихся причинения тяжкого вреда здоровью. Но сколько погибших, никто не говорит. Кто-то умер сразу после побоев, кто-то — после продолжительной болезни из-за побоев. Но никто не уточняет, что это было убийство женщины. Понимаете? И таким образом по статье убийства у нас проходит, допустим, 88 человек за год.

В последнее время убийства стали выдавать за суицид. Например, девушку выкидывают из окна — якобы она сама выпрыгнула. Или имитируют, что женщина повесилась. Девушку накачивают алкоголем и какими-то таблетками и говорят, что она сама их приняла.

По статистике, с 2018 по 2024 год в Казахстане было 42 тысячи случаев суицида и суицидальных попыток. Из этих 42 тысяч дел только семь дошли до приговора. Семь! Представляете, как удобно под такую статистику подгонять самоубийства женщин!

Но если женщина, доведенная до крайней степени, защищаясь от мужа-агрессора, берет нож и наносит один смертельный удар — обязательно напишут, что она убила умышленно. У нас было семь женщин, которых мы вытащили из тюрьмы. Мы доказали, что это не были умышленные убийства, и не было причинения тяжкого вреда здоровью. Это была самооборона, может быть, превышение самообороны.

А полиция вместо того, чтобы помогать, начинает угрожать жертвам. И поэтому жертвы не хотят иметь дело с полицией. Люди не верят в то, что в Казахстане можно добиться справедливости. Недавно Акмаржан Кушербаева, которую у нас называют амбассадором по бытовому насилию, заявила, что люди почему-то считают, что только с помощью власти можно добиться каких-то результатов. Ну, простите, но так оно и есть. Что-то начинает двигаться только после огласки. Но и огласка не всегда помогает. Чиновники озлобляются, начинается противостояние и с нами, и с потерпевшими. Вы потерпевшие? Терпите и дальше, а обижать нашу власть не смейте.

— Говорят, у вас много не только единомышленников, но и хейтеров.

— У нас много единомышленников, и это не только женщины. Нам в личку пишут мужчины, которые задают вопросы. «О чем думает эта власть? — пишет один мужчина. — Вот у меня, например, две дочери. Как они будут жить в такой стране? Я хочу, чтобы мои дочери росли в безопасном мире».

И это понятно. По факту у нас идет рост насилия, а по статистике все более-менее. Например, за прошлый год было заведено 84 дела по сталкингу. За целый год! Так вот, наша горячая линия принимает до 60 обращений за день: из них по меньшей мере треть — это сталкинг разных видов. И киберсталкинг, и сталкинг сексуализированный, и сталкинг бывшими мужьями и партнерами, которые не отстают, преследуют и всячески домогаются. А по официальной статистике за целый год — всего 84 дела по сталкингу. И это не просто фейк, а фейк государственный. Люди видят, что власть постоянно врет, искажает данные, и в результате насильники перестают бояться и чувствуют себя вольготно.

Конечно, хватает и хейтеров. Меня преследовал такой журналист [Денис] Кривошеев, он обо мне написал более 30 негативных материалов. Писал, что я гендерная террористка, что есть некий «Эффект Тансари», что из-за Тансари всех сажают. В итоге я подала на него в суд, и я этот суд проиграла.

Но в какой-то момент Кривошеев прокололся. Он выложил в открытый доступ экспертизу по убийству Лизы Пылаевой. Папа Лизы сразу подал заявление. Против Кривошеева возбудили дело, изъяли у него телефон и обнаружили чат, в котором находились два высокопоставленных человека — из аппарата президента и из МВД. Кроме того, там были влиятельные провластные общественники, журналисты шести провластных СМИ. И в этом чате была создана рабочая группа по разрушению имиджа фонда «НеМолчи» и имиджа Даны Орманбаевой. которая помогала нашему кейсу в деле Лизы Пылаевой. В этом деле принимали участие высокопоставленные чиновники, и я стала жертвой преследования прежде всего из-за этого кейса.

Вообще, ни один хейт не возникает на пустом месте. Бывает, что хейт возникает во время борьбы с конкретным человеком, так или иначе связанным с преступлением. Он подключает каких-то людей, соцсети, и мы обнаруживаем, что на стороне зла очень много людей. Причем не простых людей. Бывает, что за человеком стоит правоохранительная система, или структура акимата (мэрии), либо вообще люди из аппарата президента. И потому наши доводы должны быть безусловными и доказательными.

Любопытно, что агрессоров особенно много в правоохранительной системе. Сама эта система агрессивная, жесткая, она применяет пытки, насилие и изнасилование в том числе. Все время говорят о гуманизации по отношению к осужденным, но при этом сами осужденные подвергаются пыткам и насилию. В тюрьме они не доедают, им не дают лекарств, им не обеспечивают нормальную жизнь, их никак не реабилитируют. Более того, их там смешивают с грязью, делают из них вообще нелюдей. Даже если их амнистируют, они выходят из тюрем озлобленными. И такой порядок обращается потом для нас для всех новыми преступлениями. Любая амнистия заканчивается для нас потоком новых дел.

Вот на днях мы добились приговора педофилу. Он был до этого судим пять раз. Из этих пяти раз он реально сидел в тюрьме два или три раза, и то сажали его на небольшие сроки. И в этот раз его задержали только после второго обращения второй мамы. Обращение первой мамы, чьей дочери он домогался прямо во дворе, пропустили мимо ушей. Пожурили его, пальчиком погрозили и отпустили. Но вторая мама потребовала, чтобы его наказали. Ему инкриминировали статью 121-1 — «Приставание сексуального характера к лицам, не достигшим шестнадцатилетнего возраста», но мы посчитали, что это слишком мягкое наказание, и добились наказания по статье «Насильственные действия сексуального характера». Но нам это было очень тяжело доказывать, потому что законы, опять же, пишут мужчины и исполнять их по большей части тоже должны мужчины.

Продолжение следует.