Свой среди чужих, чужой среди своих

Энвер-паша в Бухаре, 1921 год. Фото с сайта indyturk.com

Летом 1922 года в горах Таджикистана, приблизительно в 100 километрах на восток от Душанбе, нашел свою смерть человек, имя которого в годы Первой мировой войны гремело в столицах Европы и Ближнего Востока. Бывший военный министр Османской империи, союзник германского кайзера и российских большевиков, самопровозглашенный лидер мусульманского восстания в Туркестане, Энвер-паша пытался начать новую политическую игру на обломках старых империй. Его путь в Центральную Азию, короткий союз с Советской Россией, переход к басмачам и внезапная гибель — это история не только авантюры, но и сложных дипломатических альянсов, разочарований в соратниках и, возможно, даже толики предательства.

Министр и вице-генералиссимус

В мировой истории Энвер-паша остался прежде всего одним из инициаторов геноцида армян. К началу Первой мировой войны он был одной из самых влиятельных фигур младотурецкого режима — энергичный, самоуверенный, склонный к резким решениям и крупным ставкам, Энвер производил на современников двоякое впечатление. Американский посол в Константинополе Генри Моргентау вспоминал о нем:

«В его натуре была беспощадность, отсутствие жалости, хладнокровная решимость… И случайный наблюдатель вряд ли заподозрил бы ту страстную личную амбицию, которая им двигала. Друзья обычно называли его “Napoleonlik” — “маленький Наполеон”, и это прозвище действительно отражало убеждение Энвера… он верил, что является “человеком судьбы”».

Зимой 1914-1915 годов паша, как военный министр, лично курировал наступление против русских в Закавказье, завершившееся катастрофой под Сарыкамышем и тяжелыми потерями османской армии. После поражения руководство младотурок в поисках внутренних «виновников» развернуло политику депортаций армянского населения, приведшую к гибели сотен тысяч человек.

При этом в 1915 году османские войска добились и заметных успехов, защитив Дарданеллы от армий Антанты и принудив к капитуляции британскую группировку в Месопотамии. Все это значительно укрепило позиции Энвера внутри режима, несмотря на военные просчеты на Кавказском фронте. Хотя, справедливости ради, стоит заметить, что достигнутыми успехами османская армия во многом была обязана не военному министру, а германским советникам и храбрости отдельных командиров, включая будущего «отца турок» Мустафы Кемаля.

Однако поддерживать заданные темпы Османская империя не смогла — последующие годы обернулись для нее чередой военных провалов, и осенью 1918 года турецкие войска капитулировали. В последние месяцы войны Энвер-паша, присвоивший себе к тому времени титул «вице-генералиссимуса», вновь сосредоточил свое внимание на Закавказье, где после краха Российской империи появились новые национальные государства. Однако с выходом Османской империи из войны страны Антанты подняли вопрос о наказании виновников геноцида армян, и бывший министр был вынужден бежать из Константинополя вместе с другими лидерами младотурок. По некоторым данным, из османской столицы пашу вывезли на немецкой подлодке, которая доставила беглеца к берегам оккупированного Германией Крыма.

Энвер-паша и кайзер Вильгельм II, 1917 год

Внезапный альянс

Формально Энвер оказался вне политики, но фактически продолжал искать способы вернуться в игру. С этой целью он отправился в Берлин, но Германия, тоже проигравшая войну, не могла стать ему надежным убежищем. Паша оказался в положении эмигранта без средств и перспектив, преследуемый страхом выдачи Антанте, под эгидой которой на родине бывшего министра начал работу военный трибунал, расследовавший преступления младотурок.

В этой безвыходной ситуации Энвер находит неожиданного союзника. В 1919 году в Берлине, а именно — в одной из камер тюрьмы «Моабит», — происходит его встреча с Карлом Радеком, представителем Советской России, давно ищущей союзников на Востоке для борьбы с влиянием Британской империи. Радек прибыл в германскую столицу готовить революцию, но оказался за решеткой, правда, в довольно привилегированном положении — ему разрешалось принимать посетителей, писать и передавать письма, так что соратники прозвали его камеру «салон Радека».

Из этой встречи со временем родился циничный, но взаимовыгодный альянс: большевики получили авторитетного лидера для продвижения идей мировой революции среди мусульман, а Энвер — шанс на политический реванш в борьбе с англичанами, которых он ненавидел, и доступ к ресурсам, так называемому «русскому золоту».

Осенью 1920 года паша прибыл в Москву. Не всем среди большевистского руководства нравилась идея сотрудничества с бывшим министром Османской империи. Однако глава правительства Советской России Владимир Ленин считал нового союзника важным элементом «мировой революции на Востоке» и одобрил создание Исламинтерна (Общества Единства Революции с Исламом) при участии Энвера. Почти полтора года тот провел в Москве, участвуя в подготовке агитационных материалов для Кавказа и Центральной Азии, выезжая в командировки на Кавказ и общаясь с турецкими эмигрантами — паша не прекращал следить за событиями на родине, где набирало силу кемалистское движение. В советской столице Энвер жил по двум адресам: Софийская набережная, дом 14, и Гнездниковский переулок, дом 9.

В своих публичных выступлениях Энвер все чаще стал обращаться к идеологии пантюркизма, акцентируя на единстве тюркских народов от Анатолии до Центральной Азии под знаменем антиимпериалистической борьбы и «исламского джихада» против Антанты. Тем временем ситуация на родине паши накалилась до предела, началась война с Грецией, и Мустафа Кемаль одержал победу над интервентами при Сакарье. Став бесспорным лидером новой Турции, он полностью закрыл для Энвера путь на родину. В свою очередь и советское руководство, сделав ставку именно на Кемаля, потеряло интерес к опальному экс-министру. В итоге ему было предложено отправиться в Бухару для реализации своего «опыта».

Рукописная карта Туркестана, нарисованная Энвер-пашой. Фото с сайта thelausanneproject.com

В бывших владениях эмира

4 октября 1921 года Энвер-паша прибыл в Бухару вместе с бывшими офицерами османской армии — полковником Ходжа Сами-беем и капитаном артиллерии Абдул Кадыр Мухиддин-беем (оба впоследствии будут расстреляны ЧК). Формально миссия паши, санкционированная лично Лениным, выглядела вполне лояльно: он должен был помочь молодой Бухарской Народной Советской Республике в борьбе с повстанцами-басмачами, используя свой авторитет среди мусульманского населения.

После свержения эмира Сеида Алим-хана в сентябре 1920 года большевики сознательно оставили Бухаре формальную независимость под властью просоветских младобухарцев, чтобы избежать немедленного восстания и сохранить видимость «национального самоопределения» в духе ленинской политики по национальному вопросу. Это позволяло проводить постепенную советизацию через местные элиты, минимизируя сопротивление консервативного духовенства и басмачей. Обстановка в Бухаре оставалась напряженной: экономика лежала в руинах из-за засухи и голода, а повстанческие отряды контролировали Ферганскую долину и Восточную Бухару (центральные и юго-западные области современного Таджикистана).

Местные власти, включая представителей джадидского крыла — младобухарцев во главе с Файзуллой Ходжаевым — встретили пашу настороженно, но вынуждены были подчиняться указаниям из Москвы. Ходжаев не без оснований считал Энвера двуличным авантюристом: в переписке с Кремлем он предупреждал о пантюркистских планах паши, подчеркивая его «непримиримую позицию» и отказ от компромиссов. Эти подозрения вскоре подтвердились.

Уже первые недели пребывания в Бухаре показали, что Энвер воспринимает свое присутствие несколько иначе, чем на него смотрели большевики. Бывший руководитель целой империи оказался в пространстве, где центральная власть была слаба, а многочисленные вооруженные отряды действовали совершенно автономно. Для человека с его политическим темпераментом и амбициями это означало возможность занять вакантную позицию лидера, которая была намного соблазнительней, чем статус простого посредника идеологически чуждых ему большевиков.

Энвер никогда не оставлял мечты о создании великого пантюркистского государства — Турана, и Бухара представлялась ему идеальным плацдармом для реализации этой утопии. Любопытно, что этот эпизод карьеры паши советская официальная историография, пытаясь скрыть явный кадровый просчет большевиков, переврала самым удивительным образом. В брошюре «Документы из истории авантюры Энвер-паши и Ишана Султана», изданной в Таджикской ССР в 1973 году, говорилось, в частности:

«Осенью 1921 года английские империалисты направили в Восточную Бухару своего ставленника, бывшего военного министра Турции Энвер-пашу. В его задачу входило “освобождение” Туркестана и Бухары от Красной Армии».

«Английские империалисты», к слову, к этому времени уже признали Советскую Россию и начали торговать с Москвой, положив конец ее экономической блокаде.

Однако вернемся к нашему герою. За те 23 дня, что он провел в Бухаре, Энвер наладил тайную переписку с бежавшим в Афганистан эмиром и установил контакты с полевыми командирами басмачей. Среди адресатов были, в частности, курбаши Ишан Султан (Гиссарский район) и Ибрагим-бек (Локайская долина и Душанбе). Сеиду Алим-хану в своих посланиях паша обещал вернуть трон в обмен на подчинение басмаческих отрядов его командованию.

27 октября (по старому стилю, по новому — 8 ноября) 1921 года Энвер под предлогом охоты покинул город с отрядом из 90 турецких военных и направился в Восточную Бухару. Когда его отряд прибыл в Кокташ — резиденцию Ибрагим-бека, — тот, если верить советским историкам, заподозрил в Энвере агента большевиков и сторонника чуждого ему джадидизма, разоружил турок и арестовал самого пашу. Вероятнее же всего, арест носил формальный характер и имел целью ввести в заблуждение большевистское руководство.

Сеид Алим-хан. Фото Сергея Прокудина-Горского, 1911 год

Вскоре Энвер получил свободу, а вместе с ней и напутствие Сеид Алим-хана, чье слово было решающим для басмачей. Рассудив, что военный опыт бывшего министра пригодится в борьбе с Советами, эмир назначил пашу своим наместником (наибом) Восточной Бухары, а Ибрагим-бека — его первым помощником. Правда, в дальнейшем два этих командира так и будут действовать не столько как союзники, сколько как конкуренты, и эта внутренняя разобщенность во многом лишит повстанцев шансов на успех.

Получив «добро» от Алим-хана, Энвер провозгласил газават (священную войну) против «красных империалистов» и начал формировать единое командование басмачей. Не страдая от избытка скромности, он присвоил себе титул «Верховного главнокомандующего войсками ислама, зятя халифа и наместника эмира Бухарского». Эти же слова были выгравированы на его личной печати.

Большевики поначалу пытались увещевать пашу — консул РСФСР в Бухаре Нагорный писал Энверу, предлагая «установить знакомства» и поговорить «серьезно по вопросам, которые нас волнуют и по которым мы имеем зачастую различные мнения», однако ответ беглеца привел большевиков в замешательство. Новоявленный лидер повстанцев информировал:

«Во время моей поездки в Восточную Бухару я видел, что Советские войска совершили неслыханные преступления, разорили и ограбили все города и деревни...Тогда я понял, что для осуществления моих принципов освобождения народов от империалистического ига нужно будет начать с низвержения русского господства... Вот мои последние слова. Я буду Вам очень благодарен, если Вы уведомите об этом решении Московских товарищей».

Чуть позже, в середине января 1922 года, Энвер поставил советскому правительству ультиматум, потребовав вывести части Красной Армии из Центральной Азии:

«Если только Вы хотите, чтобы Россия избежала большого несчастья, которое приближается, то я Вам советую очистить занятую территорию и предоставить туркестанцам и бухарцам регулировать свои дела».

Большевики, одолевшие к тому времени почти всех внешних и внутренних противников, ответили мобилизацией в Туркестане, но Энвер-паша уже захватил инициативу: его авторитет сплотил басмачей, а оружие, поступавшее из Афганистана, дало им силы для решительного натиска на красных.

На склонах Гиссарского хребта

Сегодня, зная исход Гражданской войны и последующее укрепление советской власти в регионе, легко воспринимать демарш Энвер-паши в 1922 году как заведомо обреченный. Однако для современников тех событий, наблюдавших хаос и нестабильность в Советской России, а также учитывая авторитет нового лидера туркестанских повстанцев, его шансы на успех были довольно велики.

Энвер-паша в 1910 году. Фото с сайта wikimedia.org

Для мусульманского мира и народов Востока Энвер оставался героем Младотурецкой революции и лидером Османской империи, который совсем недавно на равных сражался с ведущими европейскими державами. В начале 1920-х годов пантюркизм, который проповедовал паша, воспринимался не просто как агрессивный шовинизм, а прежде всего как форма национально-освободительного движения, как идеологическое знамя, способное объединить тюркские народы против остатков колониализма — в том числе и против новых «белых господ» в лице большевиков.

Для своих сторонников Энвер был генералом, обладавшим реальной боевой славой, который оседлал мощную волну антиколониальных восстаний, охвативших Восток, и решил применить свой опыт и авторитет против советской власти. Так что исход его кампании в Центральной Азии таил в себе для очевидцев множество альтернативных сценариев и вовсе не выглядел предрешенным.

При всем при этом отношения Энвера-паши с басмаческими лидерами с самого начала складывались довольно напряженно. Многие курбаши видели в Энвере прежде всего чужака, чье недавнее сотрудничество с Советами вызывало у них неприятие. Других настораживали амбиции Энвера, его наполеоновский размах, стремление к централизованному руководству и привычка принимать решения единолично. В свою очередь, самого пашу, привыкшего к службе в регулярной армии, раздражало нежелание басмачей подчиняться единому командованию. Эти внутренние противоречия впоследствии сыграют роковую роль в судьбе Энвера.

Тем не менее на первых порах новому лидеру басмачей удалось добиться впечатляющих успехов. Весной 1922 года повстанческие силы установили контроль над значительной частью Восточной Бухары; гарнизоны Красной армии в ряде населенных пунктов оказались изолированы, а коммуникации — нарушены. В советских документах того времени подчеркивалось, что появление Энвера «придало басмачеству организованный характер» и усилило приток сторонников из числа колеблющихся. Даже в позднейшей советской историографии, где действия паши определялись как «авантюра», признавалось, что в начале 1922 года он «сумел временно объединить значительные силы повстанцев».

К началу марта под командованием Энвера находилось до 10 тысяч бойцов, с которыми он намеревался двинуться на Ташкент и Хиву. Понятно, что в реальности повстанцев в регионе было гораздо больше, однако не все они желали служить под командованием иностранца, несмотря на все попытки последнего консолидировать антибольшевистские силы. Среди курбаши Энвер распространил обращение следующего содержания:

«Я, сражающийся против неверных врагов, уведомляю вас, борцов за защиту веры и родины, что с этого момента, с дозволения Бога, принимаю на себя командование всеми исламскими силами для джихада против русских, чтобы очистить нашу землю от их оккупации в Бухаре, Хиве и во всем Туркестане. Сообщаю всем исламским отрядам в этих областях… что мною отдан приказ мусульманским бригадам стремиться к победе над русскими в единстве, а не разрозненно. В этой связи прошу прекратить всякие столкновения между мусульманами».

В мае Энвер выдвинул большевикам очередной ультиматум, направив наркому по военным и морским делам РСФСР Льву Троцкому требование вывести части Красной армии из Бухары, Хивы и Туркестана в 15-дневный срок. На этот период паша обещал прекратить военные действия, «руководствуясь глубокими чувствами и добротой к русскому народу».

Было ли предательство?

Однако у большевиков не было намерений договариваться с мятежником и, как они считали, изменником. Пока Энвер пытался наладить отношения с курбаши и искал поддержку за пределами региона, советское командование методично сжимало кольцо вокруг Восточной Бухары: были перекрыты афганская и китайская границы, в Туркестан постоянно перебрасывались свежие части, освободившиеся с других фронтов Гражданской войны. В Москве прекрасно понимали масштаб угрозы. Прибывший в Бухару член ЦК РКП(б) Серго Орджоникидзе сообщал в Кремль, что:

«Положение… можно характеризовать почти всеобщим восстанием в Восточной Бухаре; оно… приобретает организованный характер под руководством Энвера».

Вскоре началось систематическое наступление на позиции повстанцев. Под ударами превосходящих по численности и лучше вооруженных частей Туркестанского фронта, поддержанных Амударьинской флотилией и подразделениями ОГПУ, отряды Энвера откатывались к Гиссарскому хребту и Вахшской долине; города переходили под контроль Красной армии один за другим. К июлю кольцо окружения вокруг сил повстанцев замкнулось у Куляба и Бальджуана: за несколько недель кампания, еще недавно казавшаяся победоносной, превратилась в стремительный разгром. Ни от Англии, ни тем более от подружившейся с большевиками кемалистской Турции Энвер поддержки не дождался, и бывшие союзники начали покидать пашу, пытаясь спасти собственные формирования.

Ибрагим-бек. Фото с сайта wikimedia.org

Самый влиятельный курбаши Бухары узбек-локаец Ибрагим-бек к этому времени уже давно вел собственную игру. Его отношения с Энвер-пашой изначально строились не на подчинении, а на временном союзе: харизматичный османский генерал мог усилить движение, привлечь бойцов и придать борьбе идеологический размах, но не имел реальных рычагов подчинять себе традиционные общины в горах Гиссара.

В советской историографии последующие события нередко трактовались как «предательство»: утверждалось, что Ибрагим-бек якобы сознательно оставил Энвера без поддержки в решающий момент. Однако в данном случае речь может идти, скорее, о распаде коалиции, чем о заранее подготовленной измене. Курбаши действовали исходя из логики племенных и региональных интересов; их верность была персональной и ситуативной. В условиях поражений, нехватки боеприпасов и утраты внешней помощи каждый отряд просто стремился уцелеть.

Именно в этой атмосфере разобщения и нарастающей изоляции Энвер оказался перед последним, отчаянным выбором — продолжать сопротивление или попытаться прорваться к границе. В конечном счете паша выбрал продолжение борьбы — фактически до конца. Возможность ухода в Афганистан теоретически существовала, но это означало бы признание поражения и утрату того символического капитала, на котором держалась вся его кампания. Ведь Энвер по-прежнему мыслил себя не просто полевым командиром, а вождем джихада в Туркестане — и отступление противоречило этой роли.

В начале августа 1922 года Энвер попытался перейти к активным действиям, рассчитывая внезапным ударом по позициям красных изменить расстановку сил. Однако эта попытка потерпела неудачу, и отряд повстанцев отступил к кишлаку Чагана, где 4 августа (по новому стилю) паша принял свой последний бой.

Силы Энвера, к тому времени значительно поредевшие и испытывавшие нехватку боеприпасов, едва насчитывали тысячу бойцов и не могли соперничать с более организованными и хорошо оснащенными частями Красной армии. Согласно одной из версий, во время обороны Чаганы Энвер-паша был убит в рукопашной схватке. Позже в советской популярной литературе и периодике появилось предположение, что это якобы сделал участвовавший в операции красный командир Яков Мелкумов, по национальности армянин, отомстив таким образом бывшему османскому министру за гибель сотен тысяч соплеменников. Однако в своих воспоминаниях Мелкумов утверждал, что паша был застрелен:

Яков Мелкумов. Фото с сайта wikimedia.org

«Энвер-паша, остановившись в Чагане, еще лелеял надежду воздействовать на религиозные чувства дехкан и, пополнив свои потрепанные банды, вновь повести их на борьбу против Советской власти… На рассвете подошли к Чагане... С минарета муэдзин призывал правоверных к утренней молитве… [командир эскадрона 16-го кавалерийского полка Иван] Савко приказал навести пулеметы на площадь перед мечетью, но огня не открывать. Но вот утренняя молитва кончилась… На пороге мечети появился Энвер-паша в сопровождении Довлятман-бия и других курбашей. И тогда Савко приказал пулеметчикам открыть по этой группе огонь. Началась паника… эскадрон пошел в атаку. Через несколько минут площадь перед мечетью опустела. Среди убитых местные жители опознали Энвера».

После гибели паши повстанческое движение, разумеется, не прекратилось, но оно уже никогда не предпринимало попыток стать единым и централизованным. Руководство отрядами в Восточной Бухаре перешло к Ибрагим-беку, который продолжил борьбу, опираясь исключительно на собственные силы и племенные связи. Сопротивление большевикам продолжалось еще много лет, но не имея ни общей политической программы, ни объединенного командования, оно уже не представляло особой опасности для советской власти.

Энвер-паша остался в истории XX века одной из самых противоречивых и неоднозначных фигур. Для официальной советской историографии он был авантюристом и ставленником империалистов, для Турции — трагическим героем, чьи амбиции разошлись с национальными интересами, для народов Центральной Азии — чужеземцем, сумевшим на короткий миг объединить разрозненное сопротивление, но так и не ставшим своим.

В целом наследие Энвер-паши трактуется скорее негативно: он вошел в мировую историю прежде всего как один из организаторов массовых убийств, а его стремительные политические метаморфозы создали образ человека, готового на любой союз ради возвращения власти. И все же в этой фигуре нельзя не признать невероятную энергию и целеустремленность — до самого конца, оказавшись в чужих горах без надежды на победу, окруженный со всех сторон врагами, он предпочел смерть в бою позорному бегству, оставшись верным своему «наполеоновскому» мифу до последнего вздоха.